Lingvoblog
© Кирилл Панфилов, 2009 (профиль) | О проекте
Яндекс.Метрика
Английский — простой, но очень трудный язык. Он состоит из одних иностранных слов, которые к тому же неправильно произносятся. (К. Тухольский)

Зарегистрироваться

Зарегистрированные пользователи видят вдвое больше записей на каждой странице, могут комментировать чужие и писать свои посты, общаться между собой, обладают личной страницей на сайте и могут пополнять коллекцию ссылок. Регистрация совсем простая.

Транспозиция и языковое развитие

Erlang разъясняет:
То, что в самых древних языках (точнее, на стадии формирования языка в принципе и довольно долгое время после этого) не было склонений-спряжений, падежей-чисел-лиц-времён-наклонений, само собой разумеется. Можно проследить стадии развития флективной структуры, но речь сейчас не об этом. Речь о том, что не было также привычных нашему пониманию частей речи и членов предложения. То есть совсем не было. Были только наборы звуков, каждый из этих наборов со временем приобретал всё большую ассоциацию с понятием или предметом, часто был синкретичным по смыслу. В том плане, что «вода» также могла обозначать «течь, плыть, дух воды, мокрый...» (это явление сохранилось и в современных языках со слабо развитой морфологией; например, в африканском языке йоруба da значит «наливать, плавить, растворять, становиться, превращаться, преследовать, гнать, предавать, подрывать доверие».). Не было смысла говорить фразу «вода течёт», поскольку это можно было выразить одним словом (слово — понятие тут очень условное, лингвисты до сих пор не договорились о его точном определении).
Но кроме того, чтобы что-то назвать, попросить, показать, требовалось выразить и какие-то более сложные мысли. Как минимум, что чего-то хочется, кого-то убил, а деревья желтеют. Во фразе уже должно было быть не по одному слову, а по два-три. Возникает вопрос: как их нужно было аранжировать между собой? Допустим, было N для понятия «дерево, листва на дереве, деревянный, дух дерева, нечто из дерева или листвы» и M для «оранжевый, жёлтый, яркий, непривычный, необычный, свет...». Как нужно было сказать: NM или MN? Говорили наверняка и так, и так. Просто с течением времени в данной конкретной общности людей стало принято говорить, например, NM, если люди хотели рассказать о N, что оно становится M. То есть вот оно N, оно известно (в терминологии лингвистов это тема), и мне нестерпимо хочется про него сказать, что оно стало M — я уверен, что ты и сам заметил, что оно M, но мне хочется выразить эмоции; или вдруг ты не заметил, что оно M, и я тебе сообщаю нечто новое (это новое в терминологии лингвистов называется рема). То есть рему стало принято ставить после темы (а у других общностей, живших далеко, за пределами возможности быстрого коммуницирования, могло быть и наоборот). Мысли стало выражать несколько проще: люди не путались, как им нужно сказать, чтобы собеседник понял их более однозначно. Может показаться, что тут и происходит зарождение подлежащего и сказуемого (к слову, даже во многих современных языках так называемого эргативного строя нет чётко выраженного подлежащего), но это не так. Например, во фразе, которую собеседник расценил бы как «(я) убил врага» может быть два слова: K — «убить, мёртвое, неподвижное» и L— «враг, вор, злое, опасное», и если к данному моменту известно, что говорящий кого-то убил, но неизвестно кого, то фраза KL будет тем же сочетанием темы и ремы. Представьте: вы — первобытный воин, к вам подходит ваш сосед и возбуждённо спрашивает: K? K? (в смысле, убил? убил? кого убил-то?) и вы ему с полным достоинством отвечаете: KL! (убил врага, а не, допустим, полезного вождя или колдуна). Здесь ремой уже будет не потенциальное сказуемое, а потенциальное прямое дополнение.
А что вы скажете, если если выясняется, что кто-то кого-то убил, и вы видите мёртвое тело (пусть из соображений гуманности это будет какая-нибудь съедобная птица), и вам нужно выяснить, кто убил её? LK, в смысле, «враг убил»? Нет, скорее всего, вы скажете то же самое KL, потому что рему у вас в племени принято ставить на последнее место, просто в этой ситуации есть другой контекст, и от него будет зависеть кардинальное изменение смысла.
Всё это накопление сложности и установление конструкций происходит не в течение одного поколения, а гораздо дольше, вероятно, веками. Но тут судить сложно.
А следующим этапом развития будет становление «гипертемы» (термин мой, его в справочниках не встретишь). Ведь если есть что-то известное, то иногда нужно уточнить, какое именно это из нескольких известных. И если NM — это «дерево желтеет/пожелтело», то хочется уточнить, какое именно дерево. Пусть это будет «сломанное / засыхающее / плохое» дерево (для него у нас термин L). По логике вещей, если рему (новое) мы ставим после темы (известного), то гипертему (ещё более известное, которым можно уточнить тему) мы должны поставить перед темой: LNM (сломанное дерево желтеет). Это что-то очень близкое к привычному нам «какое-то нечто что-то делает», т.е. «определение — подлежащее — сказуемое». (В огромном количестве часто не родственных между собой языков так и происходит: если сказуемое стоит после подлежащего, то определение до — в русском и литовском, японском и тюркских, кечуа и корейском, чукотском и бурушаски; если же мы можем поставить сказуемое в начало предложения, то определение обычно после подлежащего, как в арабском или тагальском — однако исключений море, и это лишь типичное поведение). Скорее всего, использование гипертемы достаточно редко в этот период в связи с неразвитым пониманием транспозиции.
Что такое транспозиция? Это правила преобразования слова из одной части речи в другое. Где-то это происходит неявно, контекстно (древнекитайск. wang «царь, царский, царствовать», а где-то флективно, как в русском языке — см. левее перевод в скобках; где-то есть фиксированные правила, как в огузских тюркских, где можно суффиксом -мак от любого глагола образовать абстрактное существительное, а где-то от глаголов, как в том же русском, есть море средств образования имён: -ние, -тие, -ция, -ьё и т.п.).
Так вот, в морфологически (и тем более синтаксически) неразвитых языках транспозиция не просто только контекстная, но ещё и не осознаваемая: слова не всегда передают конкретные понятия, а часто только отнесённость к понятию. (Да, я придерживаюсь скорее звукоподражательной теории происхождения языка, но в немного более сложной форме: звукоподражаниями образование слов не ограничивалось, тут скорее уместно слово идеофон, которое может передавать понятия, субъективные ощущения, звуки, запахи, осязательные и иные ощущения, как в современном корейском: например, кхоллок-кхоллок «кашлять», тхаллан-тхаллан «колыхающийся, колыхаться» — подобных слов насчитывают около 6000; к примеру, для одного только выражения разных оттенков улыбки существует несколько десятков идеофонов.) Отсюда мы видим, что долгое время одно и то же сочетание слов может в зависимости от контекста выражать совершенно разные смыслы.
Части речи начинают оформляться как нечто противопоставляемое только тогда, когда появляются зачаточные правила транспозиции. Когда мы в китайском уже прибавляем -ды к определениям, да и вообще у многих слов появляются строго закреплённые значения в плане употребимости на той или иной позиции.
А вот члены предложения в нашем современном понимании вообще не стремятся как-то оформиться, кроме как относительно закреплённой позицией во фразе. Потому что сказуемым может быть и глагол (девушка танцует), и прилагательное (девушка красива), и существительное (девушка — певица), и числительное (девушка одна), и предложение с ещё одним сказуемым внутри (пример не придумал, но может быть), и клишированная конструкция (девушка — не девушка, а песня) и что угодно при хорошей фантазии; а подлежащее в некоторых языках в принципе отсутствует, а вместо него сразу две смысловые категории (во многих кавказских, баскском, бурушаски, шумерском...).
Проходят столетия, а может, и тысячелетия, прежде чем правила языка хоть как-то стабилизируются, прежде чем мы с помощью этого протоязыка можем дать слушателю не просто общее представление о ситуации, а выразить что-то более сложное, например, своё отношение к факту (языковыми средствами), направленность действия на объект или в пользу объекта (то, что сейчас делают дательный и винительный падежи, а в грузинском понятие версии, в филиппинских языках четырёхступенчатая система залогов). До поры же до времени приходится довольствоваться возможностью упорядочить тему и рему во фразе.
(Продолжение, вероятно, следует.)
Опубликовано 26 сентября 2010 в 17:03:40